Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Самый верхний пост. Действующие лица и исполнители.

Это дневник о том, как найти прекрасное в каждом дне. Даже непростом.
Дневник для личного психоанализа. Поразмыслишь, скинешь напряжение с кончиков пальцев, отыщешь прекрасное - и едешь дальше.
Дневник мамы и жены. О детских перлах и ежедневных открытиях.
Дневник для общения. Мне важно, что скажете вы, посмотрев на меня со стороны.
Дневник-фиксация. Я была. Я есть. Я буду.

***
Меня зовут Ира Форд, и я журналист. О том, как меня в детстве дразнили Чебурашкой, подробно написано в юзеринфе. А о том, как я стала Ирой Форд, рассказывается здесь.

(Связаться со мной по вопросу написания статей можно. И нужно! Моя электрическая почта - neecaСОБАКАyandex.ru).
Я пишу в «Космо», «Космо-Питер», на портал петербургских родителей Литтлван (http://www.littleone.ru) и в другие, менее громкие издания пишу с большой любовью и удовольствием тоже.
Я пишу на самые разнообразные темы, исключая политику.

В качестве образца моих работ вы можете почитать мою статью «Сколько стоит ребенок?» в «Космо».

Моего мужа зовут Максим, и он считает, что я дивная красотка и не менее дивная дурында. Мужчинам свойственно заблуждаться.

Наша дочь Яся родилась в ноябре 2008 года. И это наше самое большое счастье. Непонятно, как мы жили раньше.

Наш сын Гоша родился в июле 2012-го. И вообще не ясно, как мы раньше жили без Гоши.

Collapse )

***
Если мы еще не знакомы, и вам понравилось у меня в гостях – дайте знать. И тогда вы узнаете, что случится с нами завтра, послезавтра и много дней спустя.
Если у вас есть вопросы и предложения - вопрошайте и предлагайте. И я несомненно отвечу.
Если у вас есть иные «Если» - пишите их в комменты.
И, да! Ко мне на «ты»!

***
Да, и еще: если вы хотите стать волшебником в голубом вертолёте - сделайте это вот прямо сейчас. Есть Марина Бушкевич и 5 её детей - по ту сторону экрана. И есть вы - по эту. Если протянуть руку, получится хорошо. У Марины непростая история. Ваша рука точно не помешает. А мир добрее и счастливей станет. Несомненно.

Мама



Мне было года четыре с половиной. Я уже умела читать.
Мама оставила меня дома с книжкой и сказала ждать ее. Что она ненадолго на работу. Но скоро вернется.
Я ждала.
Мне было нестрашно дома.
Только скучно.
Книжка то ли закончилась, то ли я устала.
В кукол я никогда не играла - потом, когда родилась и подросла Инна, я удивлялась тому, как она часами разыгрывала ролевые игры с куклой и Мишкой.
Уже очень хотелось, чтобы мама пришла. А она все не приходила.
И тогда меня осенило: "У нас же есть телефон! Я могу маме позвонить на работу!"

До этого момента я никогда никуда не звонила. Вообще. Только брала трубку иногда, если кто-то из родителей протягивал - и там, далеко, звучал бабушкин голос. И я потом думала полночи, как это получается. И если про телевизор у меня была версия, что люди как-то залезают в телевизор, чтоб выступить, то про телефон не было ни одной версии.

Я села в прихожей около телефона. Взяла трубку. И поняла - нужно знать номер. А я не знаю номер.
И тогда я решила попробовать. Вдруг мама сама поймет, что я ей звоню. И у меня все получится.

Я набрала несколько цифр. Подождала. В трубке были гудки.
А потом мама сказала строгим голосом: "Алло! Это кто?"
А я обрадовалась очень сильно. У меня забилось сердце. И я сказала: "Мама, это я. Ира. Я уже прочитала книжку. Ты скоро придешь домой?"
И мама сказала: "Да-да, не переживай! Уже иду! Садись на диван и жди меня! А лучше приляг и поспи! И я приду!"
У меня сердце чуть не выскочило от радости. Я забыла попрощаться с мамой и положила трубку. И хотела уже побежать в комнату, но тут подумала вот что: я ведь могла попросить, чтобы мама купила мне в магазине что-то вкусное! Эх, я!

И тогда - была-не была - я снова позвонила маме. Вставляла палец в кружочек, оттягивала его, как папа, он возвращался назад - и так четыре раза.
И снова были гудки.
А потом строгий голос сказал: "Алло!"
Я поняла, что это не мама. И сказала тихо: "Я звоню маме!"
А строгий голос сказал: "Здесь нет никакой мамы! Девочка, не балуйся!"
И в трубке раздались гудки.

И я села около телефона на пол и заплакала.
Мне было очень страшно, что сейчас приедет милиция. И меня заберут в милицию за то, что я баловалась. И мама приедет, а меня нет дома.
И мне было себя очень жалко. И еще вдруг оказалось, что за окном стемнело и я сижу в темноте.
И я очень быстро пробежала в комнату - почти наощупь. Укрылась одеялом. И стала ждать маму.

И мама пришла. Она разбудила меня и сказала: "Я уже дома полчаса, а ты все спишь!"
А я спросила: "А ты удивилась, что я тебе смогла позвонить, как взрослая?"
И мама удивилась.
И тогда я ей все рассказала, как было. И про строгий голос тоже. И расплакалась: "Я больше так не будуууу!"

Но мама сказала, что милиция не приедет. И чтоб я не переживала. И мы вместе писали на листочке в клеточку четыре цифры - это был мамин рабочий номер. Только по нему трубку поднимала не мама, а ее начальница. И если звонишь, надо было сказать: "Позовите Наталью Павловну".

***
Когда я думаю об этом, я каждый раз внутренне благодарю ту женщину, что поговорила со мной маминым голосом. И хочу, чтобы у каждого из нас в любой момент времени был шанс на такую "маму", на такого ангела-хранителя, который поговорит с нужной интонацией и пообещает то, что вот-вот случится.

А еще думаю о том, сколько у детей встроенных страхов.
Гоша занимался английским по скайпу на этой неделе. И тут случились перебои с электричеством и компьютер отключился. И Гоша спрятался под стол от ужаса, свернулся в клубочек и почти заплакал. Потому что решил, что Катя будет его ругать, что он сбежал с урока. Яся все исправила, конечно. Но все же.

"Мы с тобой. Дневник любви". М. И. Пришвин



Что читаете?
Я читаю - медленно, погружаясь, "Мы с тобой. Дневник любви" Пришвина.

Все в школе читали "Кладовую Солнца". Кроме "Кладовой Солнца" и рассказов о птичках я больше ничего о Пришвине не знала. А тут погрузилась.
«Мы с тобой» — книга о любви. По форме она представляет собой диалог двух её героев: писателя Михаила Пришвина и Валерии Дмитриевны Лебедевой (урождённой Лиорко), с которой Пришвин встретился в конце жизни и которая стала его женой. Эта встреча нашла своё отражение в «Дневнике» писателя за 1940-й год, послужившем основанием для этой книги.

Википедия пишет: "В 1940 году 67-летний М. М. Пришвин женился на 41-летней Валерии Дмитриевне Лиорко (Лебедевой) (1899—1979). В 1924 году, уступив настойчивым просьбам матери, В. Д. Лиорко вышла замуж за Н. Н. Вознесенского, профессора Менделеевского института, намного старше неё. После смерти Вознесенского в 1929 году обвенчалась с А. В. Лебедевым, с которым окончательно рассталась весной 1938 года. Прожила с писателем счастливо до его кончины. После смерти Пришвина работала с его архивами, написала о нём несколько книг, многие годы возглавляла музей Пришвина".

А если своими словами - в 67 лет Пришвин встречает 40-летнюю Лялю. Пришвин, талант которого раскрылся в описании природы - пожалуй, потому, что любви в жизни - такой, чтоб с Большой буквы - у него не было. Жена его, крестьянка Фрося, родила троих сыновей - один из них умер в младенчестве - и не могла, видимо, дать Пришвину большого чувства и духовного наполнения. И так жаль их обоих в этом. И такая в этом боль и безысходность.

Вот, цитирую предисловие: "Писатель Михаил Пришвин, стоящий уже на пороге старости. Охотник, путешественник, он ещё полон сил и писательских замыслов. Уже прошло три года, как он живёт один в полученной им наконец после долгих хлопот московской квартире. До того он жил в небольшом подмосковном городке, где осталась его жена, куда приезжают взрослые семейные сыновья. Он навещает жену, подолгу гостит. Так, незаметно, не причиняя никому ненужной боли и не подчёркивая отдаления, осуществляет старый писатель давно задуманное им одиночество. В Москве живёт у писателя милая девушка Аксюша. Ей уже лет 35. Она сирота и воспитанница суровой тётки и какого-то белорусского «старца», у которого была целая группа таких опекаемых им девушек-черничек. Писатель восхищается ею: «Аксюша — это человек, в несчастьях крепнущий радостно духом, независимый от внешнего мира». Из голодной деревни, из страшной нужды выписала жена свою племянницу обслуживать и «глядеть» за ним. «Глядеть в прямом и переносном смысле», — добродушно иронизирует Пришвин, рассказывая о своём недавнем прошлом. В переносном же смысле глядеть никогда за ним не приходилось. Если и бывала в прошлом измена, то лишь в мечте: жизнь прошла, по существу, как у юноши. Таким и прожил писатель свою долгую брачную жизнь — «полумонахом», как он сам говорит о себе иронически в дневниках".

И тут появляется Ляля - Валерия. И Пришвин - какие 67! - ведет себя как мальчишка. Ну не 20, нет. Но 25-27 - вполне. И решает вполне жизненные задачи: разделить имущество, оформить развод, купить дом. И решает вполне юношеские вопросы: это любовь? А что за любовь? А раньше почему не испытывал такого? А она чувствует то же, что и я? А если она всех так любит, а не только меня? И в каждой строке бьется пульс, сомнения, тревога, и ты понимаешь, что возраста нет, когда есть любовь.

А ко мне приходила на массаж недавно М., мама моей подруги. И я спрашиваю: "Ой, а что тут спазмирована правая сторона? Это же отношения с мужчинами!"
"Да я с мужем поссорилась!, - говорит М. - Как раз ехала сюда и выясняла с ним отношения по телефону!"
"А что выяснять? - удивляюсь я. - Вы же 30 лет вместе!"
"Ну так вот, - говорит М. - Пока притираемся".

Книжка про это. Про то, что и в 67 все начинается. И счастье случается. И можно в него верить и ждать. И притираться.

Там нет большого экшна - понятно же, дневники. Но нежно и глубоко. И это лучше "Кладовой Солнца". Как по мне.
#читаю2020

"Остров на Птичьей улице" Ури Орлев



Ох-хо-хонюшки.
Дочитала вчера, перестав дышать на полтора часа, "Остров на птичьей улице". Мне очень страшно. Детская книга, которую выпустило мое любимое издательство Издательство САМОКАТ - и совсем не детская тема, и совсем не детские страхи, и вообще все недетское. Мышонок Снежок детский, и только.

Вот аннотация: "Алекс, герой этого рассказа, скрывается в развалинах разрушенного бомбежкой дома в Варшавском гетто почти с самого начала войны. Этот дом мало чем отличается от пустынного острова, но именно в нем Алекс дожидается возвращения своего отца. Так долго, что Алекс уже почти перестает верить в его возвращение. И все это время он добывает себе пропитание совсем один, как Робинзон Крузо, собиравший себе дом из обломков кораблей. За остальным миром Алекс наблюдает через бинокль - там, за подвальным окошком, люди подчиняются жестоким законам немецкой оккупации, но не скрываются. Дети идут в школу каждое утро… А Алекс - один, с ним только его мышонок Снежок, роман "Робинзон Крузо" и надежда. Надежда снова увидеть отца".

Ну понятно, я читала что-то про гетто. Что-то видела по ТВ. Но здесь гетто глазами ребенка. И словами, в которых выключены эмоции. Где ужас останется на последующую жизнь: а сейчас есть, спать, смотреть в окно, любить - и ждать папу. Во что бы то ни стало.
И все это так страшно, так нечеловечно, что я даже не слезинки не проронила. Не хотелось плакать. Потому что и Алекс выключил эмоции. И читателю он с тихим ужасом их выключил. И я листала страницы. И жалела Алекса и весь мир, причастный к этому.

А потом закрыла книгу и перед глазами стояла картина последних строк. Спойлерить не хочу. Но для меня это очень философская и жизненная история. Про то, что мы не воруем, допустим. И стараемся не впадать в уныние. Потому что Бог говорит так не делать. И мы так на всякий случай не делаем. Но не видели, не знаем - есть тот Бог? И только встретив его, радуемся - что не воровали и не унывали. Фух. И корим себя за сомнения.

Для меня как-то об этом книга стала. Внезапно.
Ну и очень страшно, конечно, что дальше стало с героями. Книга закончилась, а они остались.

Гузель Яхнина: "Зулейха открывает глаза" и "Дети мои"



Я все еще не литературный критик. И тут или я смолчу - как смолчала, не найдя слов, про пару крутых книг, что зашли мне летом глубоко и повернули реки вспять, или найду коротко слова и что-то скажу.

Все побежали - и я побежал. И я прочла обе книги Гузель Яхниной.
Прочла, как в детстве. Взахлеб.
"Зулейху" читала целый день в кровати в Твери, вставая только, чтоб вскипятить чайник и помыть очередную порцию яблок.
"Дети мои" - за несколько дней в Питере.

И мне сложно даже определить жанр как-то. И если "Зулейха" меня просто потрясла, то "Дети мои" - разозлили. Ну, как если все идет не так, как ты хочешь. Ты ненавидишь, допустим, открытый конец в фильмах, а тебе ровно его показывают в титрах. Или ты поверил уже, что этот герой - отрицательный персонаж, а он вдруг оказывается положительным. Или ты только что адаптировался к повороту, что случился 32 страницы назад, ты примирился с ним - а (сука), автор закидывает тебя с героями книги в новую главу, а вместе с ней наступает новый пи... Понятно что наступает.

В общем (я про обе книги) - это драма, мелодрама, семейная сага, роман с очень сильным заходом в историю, попытка рассмотреть историю России 20 века честно и без кожи, поверить в то, что пережили деды-прадеды (пережили не все!), где-то быль, где-то фантазия - и - главное - главное послевкусие.

Ты закрываешь книгу, и тут начинается самое интересное. Эти герои, повороты, все реплики, штрихи, направления, полувзгляды, намеки и истории начинают в тебе жить. Картина начинает разворачиваться шире. Накрывать с головой. Возникают вопросы. Ты ищешь ответы. Находишь параллели. Не хочешь верить в то, до чего только что додумалась. Не можешь выбросить это из головы. Отвлекаешься на бытие - и через 20 минут понимаешь, что ты снова там.

Я не знаю, откуда у Гузель Яхниной такой талант, такая вера, такая трудоспособность и такой слог. Но это было крутое путешествие.

***
"Зулейха" мне понравилась больше. И сюжет, и стилевое построение, и меньше "Войны и мира" (в смысле "Войну и мир" и читала два раза, и это был только "мир") - и вот в "Детях моих" были такие страницы, которые мне, как "войну", хотелось пролистать, чтобы дойти до сути. Да, я примитив).

В общем, я бы еще что-то такое прочла. Но сначала бы погрузилась глубоко в статьи, а то темп замедлился с рубрикой #читальныйзал.

Что бы посоветовали, что рождает ассоциации? У меня с книгой "Зулейха открывает глаза" была прямая ассоциация - два тома книги Тамары Петкевич.

*Нет, сериал "Зулейха открывает глаза" смотреть не хочется. Мне сейчас хватило эмоций и впечатлений от книги.

Карина Добротворская: "Кто-нибудь видел мою девчонку?"



К. пишет: "Я все твои тексты читаю вслух, чтобы ушами тоже радоваться. Твои рецензии самые душевные. Пиши и больше людей будет читать!"

И потому я напишу про самую скандальную книжку нынешнего времени в моем первом круге.

Карина Добротворская, "Кто-то видел мою девчонку?"
Я эту книгу прочла летом и у меня рука не поднималась ничего там написать - потому что книга была не про меня, а все-таки про меня. И тут сложно сказать, почему.
Например, потому же, почему улица Рубинштейна в Питере пропитана Довлатовым. Живым Довлатовым. Заходишь в бар - и будто у тебя есть шанс его встретить. А открываешь "Чемодан" - и встречаешься наяву.

В этой книге я встретилась с собой. С собой сегодняшней - честной, неукрашенной ничем, без кожи, не боящейся осуждения и взглядов, платящей цену за потери и приобретения и если и имеющей страх - то это страх ошибиться в главном. Это раз. А два - я встретилась с собой той. Той, что была полжизни назад. В постперестроечном Питере. Где ларьки, грязь, картошка на завтрак и обед, а на ужин культура. Сегодня "Юнона и Авось" (проходки по студенческим Института Культуры), завтра - Сергей Шакуров в Балтийском доме. А вечером в общаге уже ни до чего - и ты пьешь чай, выписываешь английские глаголы и ждешь, что приготовят соседи. И в качестве своей доли пересказываешь им за ужином фрагменты спектакля.

***
Книга о любви, о боли, об обиде, о выборе, о времени и о цене. Я не могу пересказывать детали, но на меня она произвела огромное и неоднозначное впечатление. Я дала ее сестре и дальше мы трое суток напролет ее обсуждали. В огороде, я полола морковь, Инна разбиралась с чем-то левее моркови, и мы говорили и говорили. Вообще не о Карине - о своем - на фоне того, что что вытащила из нас Карина. Инна была зла на Карину.

Потом мне написала близкая подруга и спросила: «Что сейчас читаешь?»
Лучше бы она не спрашивала, потому что было понятно, что я отвечу. Я ответила, и дальше мы с подругой говорили неделю напролет в переписке. Причем – понятно дело, не о Карине. А о времени и о нас. Подруга сказала, что не понимает, зачем Карина написала эту книгу. Но разговор не заканчивался и не заканчивался.

А, да, я не сказала. Скажу. Книга представляет собой сто писем Карины Добротворской Сергею Добротворскому – режиссеру, сценаристу, журналисту, кинокритику. Он умер от передоза.
Герои книги старше меня, не все имена в книге знакомы – но часть знакомы, а часть знакомы хорошо. И вот – буквально несколько писем ты прочитал-подглянул, и ты уже там. В том Петербурге. Где на завтра пшенная каша. А вместо ужина опять где-то квартирник и разговоры заполночь, и ТотСамыйРежиссер, или ТотСамыйГитарист, или еще кто-то ТотСамый. И Вова Веселкин - пока еще с двумя ногами. И внезапно исполняет стриптиз. И до нашего сегодня еще 20+ и все впереди.

***
Я остро помню чувство на общажской кухне (сейчас без пафоса совсем): я стою у окна, жду, пока что-то там подогреется, смотрю сквозь грязное стекло на серый, осенне-весенний двор и думаю – а вот интересно, кем мы станем лет через двадцать? Ну наверняка же станем! Не можем не стать! И потом будем говорить: «Да этот Саня учился на курс младше, жил со мной на этаже!» и «Я была первым слушателем Таниного диплома – она его напечатала в ворде и читала мне, а я выискивала нестыковки, и потом мы вместе носили правки в тот сценарий».

Сергей Добротворский ушел. И о покойных либо хорошо, либо ничего. Но тут не о нем книга, хоть и о нем. Книга о Карине. Если говорить про Карину. И обо мне. Если обо мне.

***
Здесь отзывы о книге в Лабиринте. Они ровно такие, как и должны быть - от восхищения откровенностью и нежностью к тем нам и времени до брезгливости и "ну на фига" и "не комильфо".

"Как курица лапой", Энн Файн



Тут как-то все совпало: дислексия, сплошная дислексия. И иногда дисграфия как часть дислексии.

В начале октября в Эрмитаже пройдет Международная неделя осведомленности о дислексии. И в преддверии этой недели я взяла интервью у Евгения Стычкина на тему дислексии - он рассказал о том, каково ему было в школе с этим диагнозом. И еще у меня в телефоне сейчас письма и аудиопослания от Евгения, и от этого клево внутри.

Дальше - Гошин дефектолог, глядя на его письмена, сказал, что у Гоши все предпосылки к дисграфии, и что логопеду в этом году будет чем с Гошей заняться в рамках подготовки к школе.

Еще есть хорошая новость - моя племянница А., имея в анамнезе суровую дислексию, весь год занималась с логопедом по скайпу (5 класс). И первый раз в жизни у нее по русскому "5" за год. Тут о том, что дислексия излечима, если заниматься с удовольствием, желанием и с грамотным специалистом.

А еще я прочла книжку Издательство САМОКАТ "Как курица лапой". Мораль книжки в другом. На обложке написано:" Для тех, кто не сдается. Там о том, как думать не только о себе, уметь поддерживать, разглядеть в соседе по парте уникальность... Я уже подсунула книжку Ясе. Но книга так ярко описывает мальчика с дислексией, что я бы советовала почитать ее тем родителям, кто борется с "2"и "3" по русскому у детей. Может, что увидите свое.

Клевая!

А мое интервью с Евгением Стычкиным здесь.

"Я не тормоз", Нина Дашевская



Вместо эпиграфа я скажу спасибо Арине. Мы пошли гулять по Петроградской, зашли в магазин Издательство САМОКАТ. У меня было наличными рублей 600, я сказала девочкам выбрать по книжке. Арина выбрала "Я не тормоз" и сразу прочла. А я сначала забыла прочесть. Потом прочла первые две главы и потеряла книжку. А вчера и сегодня наткнулась и прочла запоем, как читаешь только в детстве. Когда во дворе надо срочно собирать смородину, в доме два ведра яблок резать на сушку, и грибы упаковать в морозилку сваренные, и вообще жизнь не сахар. А ты забыл свою жизнь, и летишь на самокате вместе с главным героем, Игнатом, и вместе с ним любишь Москву, и через него ее узнаешь по-новому и видишь его глазами, и всматриваешься в ее мозаики в метро и мосты, и набережные. И еще этот возраст. 13-14.

К Гоше на ДР приходили соседские мальчики с дачи. Москвичи, конечно. Я их видела года три назад, тоже приходили к Гоше на праздник. Собирали ему железную дорогу. И вот. 14. Цепи, черные рваные джинсы, панк-рок и все такое. И есть о чем говорить (внезапно). И (внезапно) узнаешь себя.

А еще я пересматриваю сериал #рожденныевссср, вчера как раз смотрела серию "четырнадцатилетние". То плакала, то смеялась. Удивлялась - как же мы выжили-то. Такие непростые судьбы. Такие непростые времена. А выкарабкались. Выпестовались. Выросли.

Так вот. Книжка "Я не тормоз".
Читать.
Я про Нину Дашевскую давно знаю, но (к стыду) ничего не читала. И мне не очень (изначально) близка стилистика языка. Я все понимаю, я ловлю, что автор говорит языком спешащего мальчишки, но мне сложно. Пару глав было сложно. А потом было сложно оторваться. И вытирала слезы, и все равно не оторваться.

И потом еще послевкусие такое подростковое, долгое, прекрасное.

В общем, отдельное летнее счастье - правильное чтиво.
Особенно, если жизнь не сахар. А грибы, смородина, яблоки и все такое.

Анатолий Найман "Рассказы о Анне Ахматовой"



"Когда однажды кто-то из близких сказал, что у сына Ахматовой, Льва Гумилева, трудный характер, она ответила резко: "Не забывайте, что его с девяти лет не записывали ни в одну библиотеку как сына расстрелянного врага народа".

***
Внезапно прочитала книжку Анатолия Наймана "Рассказы о Анне Ахматовой". Книжку помню из детства, как она стояла на полке. Ничего не ожидала - отыскала на даче. Какая-то дурацкая книжка. Даже в названии ошибка - в современных переизданиях книжка уже называется "Рассказы ОБ Анне Ахматовой" Попала на какой-то отличный отрывок. А дальше читала с упоением неделю. С начала и до конца. Хотя были скучные или малопонятные для меня главы.

В книге много живой Ахматовой, настоящей. Много, конечно, и Наймана с его умением запомнить, пересказать, дорисовать. Найман не раздражал, кстати, в текстах. А где-то очень напоминал (простите) Довлатова. Читалось одно время. А Ахматова была близка, одинока, понятна, иронична. И много всяких деталей, которые делают ее понятней и ближе.

Пересказывать трудно. И не только из-за обилия деталей, действующих лиц и сюжетов. Но и потому, что моего культурного кода не хватило на эту книжку. Там за каждым поворотом - культурный слой. В котором надо находиться. С момента серебряного века и до смерти А.А., до 1964 года. От "Бродячей собаки" до постановлений Сталина о закрытии журналов.
В какой-то момент все лица смешались в одну толпу - Гумилев, Мандельштам, Гиппиус, Маяковский на углу Большой Морской, все. И осталась одна Ахматова.

Я бы перечитала потом. Если вдруг поумнею однажды.

***
Ахматова считала, что настоящему артисту, да и вообще стоящему человеку, не годится жить в роскоши. "Что это он фотографируется только рядом с дорогими вещами? - заметила она, рассматривая в журнале цветные фотографии Пикассо. - Как банкир".

***
Если не случалась встреча, случалась невстреча, обе были для нее одинаково реальны и заколдованы, вещественны и бесплотны.

***
Когда Анненский увлекался какой-то дамой, жена продавала очередную березовую рощу и отправляла его в Швейцарию, откуда он возвращался "исцеленный".

***
Она выделяла Хармса-прозаика: «Он был очень талантливый. Ему удавалось то, что почти никому не удается,— так называемая проза двадцатого века: когда описывают, скажем, как герой вышел на улицу и вдруг полетел по воздуху. Ни у кого он не летит, а у Хармса летит».

***
А уже к разговору о просчетах, действиях не вовремя, доле мгновения и тому подобном рассказала, как, когда Гумилев был в Африке, она почти безвыходно сидела дома и лишь однажды заночевала у подруги, В эту ночь он вернулся. Она, приехав наутро и увидев его, заговорила, застанная врасплох, что надо же такому случиться, первый раз за несколько месяцев спала не дома - и именно сегодня. Кажется, при этом присутствовал ее отец, и не то он, не то муж обронил, когда она замолчала: "Вот так все вы, бабы, и попадаетесь!"

***
"Когда Роман Якобсон прибыл в Москву в первый раз после смерти Сталина, он был уже мировой величиной, крупнейшим славистом. На аэродроме, у самолетного трапа, его встречала Академия наук, все очень торжественно. Вдруг сквозь заграждения прорвалась Лиля Брик и с криком "Рома, не выдавай!" побежала ему навстречу..." После паузы - с легким мстительным смешком: "Но Рома выдал". Имелась в виду вес эти годы скрываемая Бриками парижская любовь Маяковского и его стихи Татьяне Яковлевой".
#читаю2019